На тридцатой страничке Большой Книги уже тихонько шевелились прозрачные крылышки — это Книжный Жучок прилетел с двадцать девятой странички и мягко уселся на кремовую бумагу.
— П-с-с-с, — ласково прошелестел он. — Буковка Ь, пора просыпаться.
На этой страничке жила деревянная буква Ь.
Она была похожа на свою старшую сестру Ъ, но без крошечной шапочки сверху: только стройная вертикальная палочка-спинка, а внизу справа — маленький уютный живот-полукруглик, который так и просился, чтобы к нему прислонилась чья-нибудь сонная щёчка. Вся-вся-вся буковка Ь была бережно выкрашена в тёплый жемчужно-серый цвет — такой же, как первый снег в сумерках, как спинка маленького олешка, как мягкие пушистые облачка над зимним лесом. Все уголочки у буквы Ь были мягко скруглены, как у доброй деревянной игрушки. У неё не было ни лица, ни глазок, ни ручек, ни ножек — только тёплая деревянная форма, окрашенная одним ласковым цветом со всех-всех-всех сторон.
И у неё была тайна: она тоже совсем-совсем не умела говорить вслух, как её старшая сестра Ъ. Но у неё была своя удивительная сила: она делала все соседние буквы мягкими. От её присутствия слова становились нежнее — олен-Ь, пен-Ь, ден-Ь, кон-Ь, колоколь-ч-ик. Как будто она пела всем звукам колыбельную, и они понижали голос.
— Доброй ночи, страничка моя, — подумала буква Ь. У неё, как и у Ъ, не было голоса, но её мысли были такие тёплые, что их можно было услышать сердцем.
И тут — цок-цок, цок-цок — на страничку осторожно, бережно вышел крошечный Оленёнок. Он был совсем-совсем маленький, с длинными тоненькими ножками, нежной светло-коричневой шубкой с беленькими пятнышками на спинке, кремовой грудочкой и большими-большими сонными глазками с длинными ресничками. Два коротеньких бархатных рожка только-только начинали расти над его лобиком. Хвостик у Оленёнка был маленький, пушистый, беленький.
— Я к тебе, буковка Ь, — тихо-тихо прошептал Оленёнок. — Я из слова «олен-Ь». Ты сидишь в моём имени на самом конце. Благодаря тебе я получаюсь нежным — не «олен», как резко, а «олен-ь-ь-ь», как ласково.
Буква Ь подумала «спасибо, миленький» — и Оленёнок улыбнулся большими сонными глазками.
Оленёнок бережно приклонил свою крошечную головку к мягкому животику-полукруглику буквы Ь.
А потом с краешка странички мягко сползло самое мягкое, самое пушистое на свете — лоскутное Одеяльце. Оно было сшито из крохотных квадратиков разных оттенков: белый, кремовый, пудрово-розовый, бледно-голубой, перламутрово-серый. Каждый квадратик был аккуратно обшит ниточкой-крестиком. По краю Одеяльце было украшено пышной мягкой кремовой каймой с крошечными помпончиками. От него пахло ромашковым чаем и свежепостиранным бельём.
— Я одеял-Ь-це, — ласково прошелестело Одеяльце. — У меня тоже внутри живёшь ты, буковка Ь. От этого я становлюсь не грубым «одеялом», а нежным «одеял-ь-цем». Разницу слышишь?
— Слышу-слышу, — улыбнулась Соня-Оленёнок (хотя никакой Сони тут не было, но от слова «одеяльце» всем стало сонно).
И Одеяльце бережно укрыло Оленёнка — сначала хвостик, потом бочок, потом только одно пятнистое ушко осталось выглядывать из-под кремовой каймы.
А тут — дз-з-зынь... дз-з-зынь... — на самом верху странички закачался серебряный Колокольчик. Он был маленький, тонкий, из какого-то очень доброго серебра, с крошечной прозрачной капелькой-язычком внутри. На верёвочке у него был аккуратный бантик цвета молочного пломбира. И голос у него был самый тихий на свете — не громче, чем шёпот снежинки, упавшей на подушку.
— Я колоколь-ч-ик, — пропел он сквозь дрёму. — Внутри моего имени тоже живёшь ты, буковка Ь. Благодаря тебе я не бряцаю, а звеню. Не грохочу, а шёпотом пою. Хочешь, спою вам?
— Х-очу-у-у... — выдохнул совсем засыпающий Оленёнок.
И Колокольчик запел. Это не было «динь-динь-динь», как у обычных колокольчиков. Это было: дз-з-з-ынь... дз-з-з-ынь... — такое тихое, такое ласковое, такое далёкое — как будто ты уже проваливаешься в сон, и последний звук, который ты слышишь — это именно он.
Буква Ь не умела петь. Но она умела делать так, чтобы вокруг неё все становились мягче и мягче. И это была её собственная сила — сила тишины и ласки.
С других страничек донеслось сквозь сон: «а-а-а... б-б-б, тум... в-в-в... г-г-г, ля... д-д-д, кап... е-е-е... ё-ё-ё... ж-ж-ж... з-з-з... и-и-и... й!.. к-к-к... л-л-л... м-м-м... н-н-н... о-о-о... п-п-п... р-р-р... с-с-с... т-т-т, тик... у-у-у... ф-ф-ф... х-х-х-х... ц-ц-ц-ц... ч-ч-ч... ш-ш-ш-ш... щ-щ-щ-щ... т-с-с-с... ы-ы-ы-ы...». И после всех этих звуков добавился её тихий-тихий выдох — ьь-ьь-ьь... — такой мягкий, что его почти не слышно, но от него всем сразу хочется зевнуть и прижать к щеке подушку.
Книжный Жучок пискнул и расправил свои прозрачные крылышки.
— Пора, — шепнул он. — Пора лететь дальше.
Он облетел букву Ь прощальным кружочком, легонько тронул верёвочку колокольчика — и Колокольчик дзенькнул так тихо, что звук растаял раньше, чем родился. Жучок полетел на тридцать первую страничку. Будить следующую сказку.
Доброй ночи, крошечный Оленёнок. Доброй ночи, лоскутное Одеяльце. Доброй ночи, серебряный Колокольчик.
Доброй ночи и тебе, малыш. А завтра нас ждёт буковка Э.
