На двадцать девятой страничке Большой Книги уже тихонько шевелились прозрачные крылышки — это Книжный Жучок прилетел с двадцать восьмой странички и мягко уселся на кремовую бумагу.
— П-с-с-с, — ласково прошелестел он. — Буковка Ы, пора просыпаться.
На этой страничке жила деревянная буква Ы.
Она была необычной: с левой стороны стояла стройная вертикальная палочка, у её основания справа — маленький округлый животик-полукруглик, а на небольшом расстоянии от этой пары — отдельная ещё одна вертикальная палочка, стройная и ровная. Будто две сестрички держатся рядышком, но каждая немножко сама по себе. Вся-вся-вся буковка Ы была бережно выкрашена в васильковый цвет — тот самый мягкий синий оттенок, который бывает у ромашковых полевых васильков в июньский полдень. Все уголочки у буквы Ы были мягко скруглены, как у доброй деревянной игрушки. У неё не было ни лица, ни глазок, ни ручек, ни ножек — только тёплая деревянная форма, окрашенная одним ласковым цветом со всех-всех-всех сторон.
И у неё был свой секрет: с буквы Ы ни одно русское слово не начинается. Никогда. Зато она живёт в самой-самой серединке очень многих слов — там, где у слова самое сердце.
— Доброй ночи, страничка моя, — тихо-тихо прошептала буква Ы. У неё был мягкий, низкий, добрый голос — как у маминого свитера, когда он уже совсем-совсем мягкий.
И тут — топ-топ-топ, крошечные быстрые лапки — на страничку прибежал маленький беленький Мышонок. Его звали Мышонок Пышка. Он был совсем-совсем маленький, круглый, пушистый, с большими розовыми ушками, маленьким розовым носиком, длинным тоненьким хвостиком и двумя огромными сонными глазками с длинными ресничками. Беленькая его шубка в тёплом свете ночника отливала бледно-голубоватым.
— Привет, буковка Ы, — пропищал Мышонок. — Я слышал, что в моём имени ты сидишь прямо посерёдочке. М-Ы-ш-о-н-о-к. Правда?
— Правда-правда, Пышечка, — улыбнулась буква Ы (хотя у неё и не было улыбки, но улыбаются ведь и голосом). — Я в самой твоей серединке. В самом твоем маленьком сердечке.
Мышонок зажмурился от удовольствия и подбежал поближе.
И тут из-за уголка странички важно выкатился маленький золотой треугольный ломтик Сыра. Он был пышный, тёплый, медово-жёлтый, с крупными круглыми дырочками, и пах — ох, как же он пах! — пах молоком и солнышком, и чуть-чуть-чуть сливочным маслом.
— Я тоже твой друг, буковка Ы, — пробасил Сыр уютным голосом. — С-Ы-р. Я из трёх букв, и ты в самой моей серединке. Я без тебя был бы просто «С-р». А это, скажем честно, никакое не слово!
— А вместе — настоящий сы-ы-ы-ы-р, — засмеялся Мышонок. — С таким вкусным «ы-ы-ы».
Буква Ы с удовольствием попела своё протяжное «ы-ы-ы» — и даже Сыр заходил ходуном от удовольствия, и его дырочки чуть-чуть расширились.
А потом — поп! — из серединки одной из сырных дырочек вылетел прозрачный мыльный Пузырик. Он был совсем маленький, круглый, лёгкий-лёгкий, и переливался всеми оттенками васильково-голубого. Внутри Пузырика отражалась одна-единственная серебристая звёздочка — настоящее маленькое ночное небо, помещённое в прозрачный шарик.
— А я — Пузырик, — тихо-тихо прошептал он, покачиваясь в воздухе. — П-у-з-Ы-р-и-к. Угадай, где я живу в своём имени, буковка Ы?
— В са-а-амой моей серединке, — ласково пропела Ы.
Мышонок Пышка посмотрел на Пузырик с таким восторгом, что у него задрожали усики. А Сыр так удивился, что одна из его дырочек тоже засияла изнутри — как будто там тоже отразилась звезда.
— Вот видишь, буковка Ы, — тихо сказал Пузырик, — у каждого из нас внутри есть ты. У Мышонка. У Сыра. У меня. У многих-многих вещей на свете. Ты — наше серединное сердечко.
И тогда буква Ы запела свой самый долгий и самый добрый звук:
— Ы-ы-ы-ы-ы... ы-ы-ы-ы-ы...
Это был такой тёплый, низкий, глубокий звук — как мычание доброй коровы на летнем лугу, как гудение шмеля в клевере, как мамино «ы-ых» перед сном.
Мышонок Пышка улёгся прямо между двумя палочками буквы Ы, подобрав под себя беленький хвостик. Сыр уютно подкатился к маленькому круглому животику буквы. А Пузырик мягко-мягко опустился на самый кончик мышиного носа и там замер — такой лёгкий, что даже сонное дыхание его не унесло.
С других страничек донеслось сквозь сон: «а-а-а... б-б-б, тум... в-в-в... г-г-г, ля... д-д-д, кап... е-е-е... ё-ё-ё... ж-ж-ж... з-з-з... и-и-и... й!.. к-к-к... л-л-л... м-м-м... н-н-н... о-о-о... п-п-п... р-р-р... с-с-с... т-т-т, тик... у-у-у... ф-ф-ф... х-х-х-х... ц-ц-ц-ц... ч-ч-ч... ш-ш-ш-ш... щ-щ-щ-щ... т-с-с-с...». Теперь к колыбельной добавился самый серединный на свете «ы-ы-ы-ы» — как ласковое мамино мычание над колыбелькой.
Книжный Жучок пискнул и расправил свои прозрачные крылышки.
— Пора, — шепнул он. — Пора лететь дальше.
Он облетел букву Ы прощальным кружочком, легонько тронул Пузырик — и Пузырик даже не лопнул, такой он был деликатный жучок. Жучок полетел на тридцатую страничку. Будить следующую сказку.
Доброй ночи, Мышонок Пышка. Доброй ночи, тёплый Сыр. Доброй ночи, звёздный Пузырик.
Доброй ночи и тебе, малыш. А завтра нас ждёт самая мягкая на свете буква — буковка Ь.
